Иван Козлов /16 апреля 2010

— Вы руководили разработкой формы для олимпийской сборной, участвовали в оформлении «Кинотавра» и «Золотого орла». Но больше всего вы известны как плакатный дизайнер. А плакат предполагает большую творческую свободу. Дизайн для вас — это в первую очередь творчество или решение конкретных задач?
— Дизайнер — вполне творческая профессия. Конечно, основа моих плакатов — дизайнерское ремесло, но это дизайн не в том стерильном понимании, какому пытаются учить в институтах. Плакат — не только красивая картинка, у него есть определенное количество функций, которые должны быть отработаны. Если раньше, до Интернета, основной функцией была информативная, то сейчас плакат в этом плане не может конкурировать ни с Интернетом, ни с телевидением. Поэтому он перешел на невербальный язык. На язык субкультурный. И плакат, условно говоря, должен показать — твое это или не твое событие. На этаком птичьем языке, который не проговаривается словами, у которого есть только система знаков. Плакат разговаривает со зрителем. Собственно, он по-прежнему выполняет ту же информативную роль, только немножко на другом уровне.

— Субкультурные школы повлияли на развитие дизайна?
— Да, конечно. Сейчас даже учебные пособия выходят — по стилю «психоделик», панк или к примеру уличной типографике. Огромное количество субкультурных приемов сейчас используют самые продвинутые дизайнерские школы: голландская или швейцарская. Очень много приемов вытаскивается из психоделики до сих пор, спустя 40 лет. Следы панка можно проследить даже в коммерческой рекламе.

— Дизайном вы занимаетесь если не за идею, то, как минимум, по любви. Несколько лет назад вы говорили, что дизайнеров, которые по-настоящему влюблены в работу и искренне хотят развивать свою сферу, можно пересчитать по пальцам. С тех пор что-то изменилось?
— Существует большая разница между художником и дизайнером. Художник может пробиться в одиночку, а дизайнер не может. Это же контекстная профессия. Объекты дизайна не стоят в галерее и не висят на чистых стенах. Они живут на улице, и если на улице сплошное дерьмо, то какой бы ни был хороший кусок дизайна — он тоже превратится в дерьмо. Глобально ничего не изменилось. Пока не появилось поколения (хотя, надеюсь, оно появится сейчас или через несколько лет), которое смогло бы прорваться и сделать хороший дизайн в таком количестве, чтоб это было заметно. Вот тогда будут качественные изменения. Хороших дизайнеров появляется все больше и больше, но пока они не меняют общей картины.

— А на российских улицах есть условия для жизни объектов?
— Стены-то, слава богу, существуют. Магазины, кафе, рестораны существуют. Поле есть — в России оно не очень большое, но с каждым годом увеличивается.

— Ну а как же участие государства? Оно до сих пор не понимает, что можно успешно развивать массу других областей, кроме, условно говоря, природных ресурсов? Тот же дизайн.
— Мне кажется, не понимает. Слова-то определенные говорятся, конечно. То один, то другой президент иногда заикаются об этом. Но что они подразумевают под словом «дизайн» — одному богу известно. Так что дальше слов ничего, боюсь, не идет.

— Похоже, вы очень жестко настроены по отношению к власти. В вашей жизни есть место политике?
— Долгое время было ощущение, что я живу одной жизнью, а государство — другой, и мы никак не соприкасаемся. И все-таки государство все больше и больше уменьшает мою личную зону. Мне хочется говорить об этом, и я думаю о форме выражения этой несложной мысли.

— Но государственный заказ в дизайне существует? Есть удачные примеры? От самого слова «госзаказ» ощутимо веет могилой.
— У меня было несколько удачных опытов. Это был не совсем госзаказ, конкретная институция, но все-таки. Несколько лет назад я оформлял вечера русской культуры на экономическом форуме в Давосе. Очень красивый был заказ, я постарался сделать его красиво. Но, в общем, по ситуации вы правы. За державу-то все-таки обидно. Очень жалко, что мы стали африканской страной в области культуры. Хочется, чтоб этого не было.

— Социальной рекламой тоже зачастую занимается государство. Все мы можем наблюдать, что из этого получается. Получается черт знает что. Как побороть халтуру и бессмысленность — вы знаете?
— Как правило, социальными программами в цивилизованных, не африканских странах занимаются общественные институции. Поле деятельности общественных организаций в России сильно приуменьшено — несколько лет назад ведь был запрет на деятельность ряда довольно серьезных институций. Государство слишком большое и обюрократившиеся, чтобы принимать верные быстрые решения. Обычно эти проблемы делегируют в общественные организации.

— Но это явно не отечественный опыт?
— Да, это опыт европейский и западный. В России все шиворот-навыворот. До той поры, пока государство занимается социальными программами, будут появляться рекламы сочинской олимпиады в том виде, в каком они появляются сейчас, плакаты «Участковый от слова участие» и прочая шняга, которая очень напоминает прямое отмывание денег.

— Вот многие молодые дизайнеры сетуют на отсутствие интересных заказов. Мол, заказчику нужны примитивные сайты, а социальные проекты, плакаты, арт-объекты не востребованы. В России действительно нет спроса на нестандартные решения?
— Ну как можно сказать, нравятся людям авокадо или нет, если люди их не пробовали? Если попробуют — вполне вероятно, что авокадо станут им нужны. Нужно заставить общество попробовать авокадо. Тут же проблема в том, что эту стену очень сложно проломить каждый раз. Я, кстати, много раз в жизни стены ломал. Легче не стало, но, по крайней мере, появился опыт ломания стен. Поэтому есть маленький результат. Если ребята, о которых вы говорите, придут в какой-нибудь пермский театр и скажут: «Давайте мы будем работать для вас бесплатно просто потому, что мы считаем важным, чтоб это происходило в городе Перми» — я думаю, у них все получится.

— Это будет одним из способов сломать стену?
— Именно так. В том числе.

— Кстати, по поводу разрушения стен. Как у вас обстоят дела с очередной «стеной»? Не так давно вы пытались возродить культуру производства эмалированной посуды.
— Трудно с эмалированной посудой. Ничего не получается. Но я бьюсь.

— Много ли мы потеряем (как уже потеряли эту самую посуду), если засилье некачественного ширпотреба не прекратится?
— Невозможно бороться с китайской пластиковой штамповкой. И по ценам с Китаем нереально бороться. Но есть несколько аспектов. Во-первых, в стране еще существует национальный производственный навык. Но только за счет поколения, которому сейчас уже за шестьдесят лет. Скоро доморощенная культура работы с металлом будет утеряна совсем.

— Уйдет вместе с поколением?
— Конечно. С поколением, которое помнит, как это сделать руками. Потеряем это поколение — и очень многое в стране пропадет. Возраст среднего рабочего титульной национальности в России — 55–60 лет. Через 10 лет вообще не будем знать, как люди могут работать, это будет забыто. Есть ведь такой принцип отношения к вещам — вещь служит год, а потом ее выбрасывают и покупают новую, потому что дешевая, не жалко ее. Принцип этот умирает, потому что мир засран дешевым говном. Но вещи могут жить больше года. Вещь может быть передана от отца к сыну, потому что у нее появится добавочная ценность. Вернуть вещам их изначальную ценность очень важно. Это значит — будет меньше плохого дизайна, в мире будет производиться меньше плохих ненужных вещей. Лучше производить меньше, но качественнее с добавочной стоимостью в виде истории, технологии, ручного труда.

—Все это верно и очень привлекательно, но звучит как утопия. Вот с эмалированной посудой у вас ведь ничего не выходит. Почему, кстати?
— Сама по себе идея совсем не утопична. Утопична она только тем, что я пытаюсь производить все в России. Найти деньги, сделать все в Китае или в Индии, привезти и продать — это как раз не утопично. Это можно за полтора месяца сделать. Так что производить где-то за границей и продавать в России — вполне реально. Нереально попытаться в России что-то произвести. Вот это у меня пока не получается.

— А сделать это в России вы хотите принципиально?
— Да. Для меня это очень принципиальный вопрос.

• 0 комментировать
• разместить в блоге