Игорь Гурович , Ираклий Шатиришвили , Ольга Сорокина /18 апреля 2010

Есть умные дизайнеры, которые приезжают и рассказывают про какие-то прикладные вещи, которые сразу можно использовать в работе. Я, наверное, не очень умею говорить о таких вещах, тем более что очень хочется поговорить о самой профессии. Профессия дизайнера в том виде, как она есть, совсем юная: ей всего лет пятнадцать. Единственная из творческих профессий абсолютно не институциализирована. При огромном количестве дизайнеров в России, при том, что это — большой серьезный бизнес, в котором работают десятки тысяч человек, мы имеем два с половиной журнала и три с половиной сайта. К сожалению, сообщество за эти пятнадцать лет так и не сформировалось, и это большая проблема. Но это и большая возможность для сегодняшних студентов-дизайнеров: их поколение может сделать то, что не удалось поколению нашему, — привести профессию к европейским стандартам.

«Хорошие дизайнеры перестали делать картинки»
С нечеловечески стремительным ростом технологий профессия сильно изменилась. Дизайн стал областью пограничных наук. В этой связи очень интересно смотреть, как мимикрируют московские студии. Такая прекрасная студия, как Open Design, занялась консалтингом. Теперь продуктом дизайна является не картинка, нарисованная на бумажке, а некий футурологический текст, описывающий проблемы, которые должен решить дизайн. Хорошие дизайнеры перестали делать картинки. Они не нужны. Достаточно описать свое видение словами и аргументировать, почему это видение правильное, а другое видение неправильное. Большое количество дизайнеров начало искать инструментарий в параллельных индустриях: в архитектуре, объектном дизайне, кино.

Самое главное — что-то должно произойти с системой профессионального образования. То образование, что получают сегодняшние студенты, то, которое пятнадцать лет назад получал я, уже тогда, пятнадцать лет назад, не описывало основной проблемы профессии. Теперь оно вообще ничего не описывает. Это набор мертворожденных правил, придуманный научными сотрудниками Института технической эстетики. Собственно, уже в момент произнесения этих слов они устарели.

К сожалению, то, что происходит с профессией, неуловимо. Нет ни одной книжки, ни одного преподавателя, ни одного философа, который бы внятно для нас, российских дизайнеров, описал происходящее и дал бы рецепт, что нам делать дальше. Не только мы, весь мир в растерянности. Люди на ощупь, пальчиками пытаются понять, что происходит. Потому что все вокруг новое, нет успешных готовых схем. Лет шесть тому назад в Москву приезжал один прекрасный дядька — Невил Броуди, человек, который в начале 80-х перевернул весь журнальный дизайн и всю культуру типографии. Это человек, который сделал в конце 80-х журнал The Face, журнал Arena; все мы на него молились. И вот приехал мудрый дядька, прекрасный. И все поперлись на лекцию (нет, я не сравниваю себя с Броуди, я историю рассказываю), а он говорит: «Про буквы больше говорить не интересно, потому что буквы всего лишь один из коммуникативных инструментов; интересно говорить про суть профессии, про ту функцию, миссию, которую профессия должна выполнять».

«Большая индустрия принялась ангажировать маргинальных дизайнеров, чтобы они выполняли коммерческие заказы»
Еще одна большая проблема состоит в том, что мы — страна, у которой фактически нет своей миссии. В России за многие годы так и не выросла своя школа дизайна. Казалось бы, ерунда: нет национальной школы и нет. Но, к сожалению, это действительно очень большая проблема: каждое новое поколение начинает изобретать велосипед, пытаясь определить, зачем и почему оно делает те или другие дизайны. И на изобретение велосипеда уходит огромное количество полезного времени, которое хорошо было бы потратить на творчество. Гораздо проще в этом плане французам: после того как профессию возглавили коммунисты 60-х во главе с группой Grapus — Алан Ле Кернек, Мишель Карез, Пьер Бернар, — у французской графики появилась европейская миссия и школа. Французского студента не надо спрашивать: «Почему ты так рисуешь?» У него есть ответ: «Я рисую так, потому что я французский дизайнер, а мы, французские дизайнеры, делаем так; такой-то ряд проблем мы решаем так не потому, что это лучше или хуже, а потому что мы французские дизайнеры и это наша национальная французская школа».

Сейчас я объясню, к чему, собственно, этот большой пафосный текст. В начале 90-х мы занимались рекламой в очень большом национальном агентстве, называлось оно «ИМА-пресс». В этом агентстве в разные годы директорами и арт-директорами переработали практически все прекрасные московские дизайнеры: Андрюша Логвин, и Елена Китаева, и Андрей Шелютто, и покойный Саша Белослудцев, и Эркен Кагаров. Это было прекрасное место, и было ощущение, что там рождается дизайн как профессия. К сожалению, любой сказке приходит конец. Агентство начало коммерциализироваться, и нам показалось, что многие проблемы можно решать не рекламой, а собственно средствами дизайна.

Так исторически сложилось, что мы были очень франкоориентированы. Во-первых, наш большой папа, наш учитель — французский дизайнер Алан Ле Кернек. В какой-то момент он взял нас под крылышко и очень много сделал для того, чтобы нас полюбили европейцы. Дружа с ним и любя французскую графику, мы очень много смотрели на французов. Мы уходили из «ИМА-пресс» в конце 90-х, в то время, когда стартанула такая команда, как M/M (Paris). Эти люди начинали как театральные плакатисты. У них были прекрасные, очень остроумные и злые театральные плакаты, где они совмещали непостановочную и заведомо плохую фотографию с очень образной, артистичной типографикой. И на наших глазах эти люди стали получать ангажементы из областей, далеких от графического дизайна. Вдруг они стали производить лампы, делать спектакли, кино. Это был очень завораживающий пример. И нам казалось, что 2000-е — самое время этим заниматься в Москве. Пример M/M (Paris) интересен еще и тем, что это была заведомо некоммерческая, очень-очень маргинальная студия. И вдруг большая индустрия принялась ангажировать маргинальных дизайнеров, чтобы они выполняли вполне коммерческие заказы. Более того, она стала настаивать на том, чтобы эти коммерческие заказы были выполнены абсолютно маргинальным образом.

Примерно в это же время компания Calvin Klein заказывает рекламу у другой маргинальной французской студии Antoine + Manuel. Эти люди проделали примерно тот же путь, и даже более того. Три года назад Антуан и Мануль были комиссарами на самой большой выставке мебели в Милане. И то, что графики оказались комиссарами в индустрии кроссовок, напольных покрытий и других вещей, с графикой напрямую не связанных, было очень показательно. Дело в том, что современный график обладает таким набором инструментов и такой подвижностью мозга, каких нет в другой профессии. График не обременен проблемой сопряжения ножки стула и стула. Можно пригласить хорошего инженера, и он ее решит, но он никогда не решит проблемы силуэта, проблемы визуальных масс.

Мы смотрели на этих людей во все глаза и, уйдя в свободное плавание, пытались повторить французский путь. Мы решили: мы прогибаться не будем, мы будем делать ту графику, которую мы по каким-то причинам считаем русской. Мы возьмем польский рисунок, смешаем его с голландской типографикой и будем считать, что это и есть русский путь. А потом к нам придут, приползут на коленках богатые люди, следом приползет государство, и все они будут просить: «И мне, и мне можно такой дизайн?» Сначала это казалось вполне вероятным. Потом долгое время ничего такого не происходило и все это уже казалось вполне невероятным. А потом действительно приползло и государство, и олигархи. Мы как-то выдержали пять лет и теперь все хорошо.
Все-таки мы делаем работу не только для того, чтобы заработать денег, но, наверное, и затем, чтобы в этой стране что-то произошло. Я сам очень не люблю слушать такие слова, а тем более говорить их, но это и вправду очень важно. Потому что зачем-то мы из многих других профессий выбрали эту. Мир настолько загажен ненужными вещами, что перед тем как проектировать новую, двадцать пять раз надо подумать, а нужно ли это вообще делать. Потому что дряни и так очень много, и если уж ты начинаешь что-то делать, то хорошо бы тебе иметь некое обоснование того, зачем ты это делаешь. К сожалению, в наших институтах этим простым и очень важным вещам не учат. А европейцы учат. У меня есть любимая школа в городе Париже, я там преподаю. Когда студенты-первокурсники идут показывать свои первые эскизы, они первым делом обозначают свою социальную и человеческую позицию. При этом темы могут быть самые невинные. Мы делали театральные плакаты, тема была «Вишневый сад». Дети приходили и говорили: «Я специально прочитал пьесу и понял, что раз я зеленый и против вырубки лесов, то я хочу чтоб все знали: нельзя вырубать сады!» И рядом с вишневым садом он изображает огромный бульдозер. Дальше позиция студента не обсуждается, мы можем только рассуждать, хорош или нехорош бульдозер. И я не могу затронуть его позицию: все это очень глубинно и важно, и вызывает большое уважение к этим детям.

«Я хочу, чтобы после меня осталась хорошая посмертная книжка»
Российский дизайн отстает от европейского, и очень значительно. Но шансы преодолеть это отставание есть. В России уже несколько раз из ничего получалось что-то. Надо ехать учиться на Запад. Но есть еще одна проблема и, мне кажется, они связаны. Президент Путин со своим другом президентом Медведевым уже восемь лет пытаются как-то формализовать русскую национальную идею. И это очень важно, потому что есть большая страна. 150 миллионов народу. Боеголовок столько, что хватит завалить весь мир. И все это для чего-то существует, а для чего — непонятно. Для чего мы живем? Для того чтобы мы были счастливы? Нет, не для того. Зачем нам в России быть счастливыми, если у нас круглый год дрянь по колено, мокрые ноги и минус тридцать — девять месяцев в году? Для чего-то мы живем, а для чего сами не знаем. Вот спросите француза, для чего он живет, — он легко ответит. У этих ребят как раз с этим проблем нет. Поэтому то, что они делают гораздо более глубинно и осмысленно. Было бы роскошно, если бы и у нас, в России, была какая-то общая история, которая бы объединила людей. Если ее нет, то каждый должен ее придумать для себя, иначе смысла заниматься профессией нет никакого. Вот я знаю, для чего я живу. Я хочу, чтобы после меня осталась хорошая посмертная книжка. Звучит глуповато, знаю. Но когда я делаю работу, я все время думаю, включу я ее или не включу в посмертную книжку. У меня в голове уже сеточка есть, я знаю, как циферки поставлю, я все решил. Поэтому мне важно сделать не дрянь.

• 0 комментировать
• разместить в блоге